dfb7bbe5     

Окуджава Булат - Утро Красит Нежным Светом



Окуджава Б.Ш.
Утро красит нежным светом...
Посвящаю моему дяде Николаю и памяти моей тети Сильвии
Прошлое, давно прошедшее, минувшее, былое, история - какие торжественные
понятия, перед которыми, наверное, следует стоять с непокрытой головой. Да
неужели, думаю я, такое уж это прошлое? Такая уж это история? Да ведь это было
совсем недавно: лето в Тбилиси, жара, позднее утро. Мы как раз собирались
уезжать к морю. Я и дядя Николай перетряхивали чемоданы. Тетя Сильвия отбирала
летние вещи. Мне было семнадцать лет. Вдруг отворилась дверь, и вошла без
стука наша соседка. Мы шумно ее приветствовали. Она сказала белыми губами:
- Вы что, ничего не слышали?
- Слышали, - сказал дядя Николай, - столько чего слышали... А что вы
имеете в виду?
- Война, - сказала она.
- А-а-а, - засмеялся дядя Николай. - Таити напало на Гаити?
- Перестань, - сказала тетя Сильвия. - Что случилось, дорогая?
- Война, война... - прошелестела соседка. - Включите же радио!
По радио гремели военные марши. Я выглянул в окно - все было прежним.
- Вот что, - сказала тетя Сильвия дяде Николаю и мне, - бегите в магазин и
купите побольше масла... Я знаю, что такое война!..
Мы отправились в магазин. Народу было много, но [116] продукты, как
обычно, лежали на своих местах. Мы купили целый килограмм масла.
- Может быть, еще? - спросил я.
- Ты сошел с ума! На нас уже смотрят. Стыдно.
Мы принесли то масло домой. Кто знал, что война так затянется?
По улицам потянулись новобранцы. Среди них были и молодые женщины. Все
вдруг переменилось. О море думать не хотелось.
Пришел мой друг, Юрка Папинянц.
- Ну, - сказал он, - в военкомат не идешь?
- Конечно, - сказал я, - пошли.
По дороге я сказал:
- Хорошо бы в один танковый экипаж попасть...
- Хорошо бы, - сказал Юрка.
Маленькое, робкое сомнение пискнуло где-то в глубине и смолкло.
В военкомате дым стоял коромыслом, грохотали сапоги, толпились люди,
плакала какая-то женщина, трудно было протолкнуться.
- Чего пришли? - спросил усталый маленький капитан по фамилии Комаров.
Да вот пришли, хотим против фашистов воевать... - сказал Юрка. - Хорошо бы
в один экипаж.
- Вызовем, вызовем, - сказал капитан. - Идите.
Вот бюрократ чертов! - хотел сказать я, но сказал иначе:
- Зачем же вызывать, когда мы сами - вот они? Оформляйте, чего уж тут...
- А ну идите отсюда! - вдруг заорал он.
И мы ушли.
- Наверное, мы неправильно вошли, - сказал я, - что-нибудь не так
сказали... Все-таки на фронт просимся, а не на базар...
На следующий день мы отправились снова, но нас опять выгнали. И на третий
день тоже, и на четвертый... Но на восьмой нас не выгнали. [117]
- Э-э-э-э, - сказал капитан, - черт вас дери совсем! Надоели, будьте вы
неладны...
Я хотел сказать ему, что и он нам надоел тоже, но не сказал. Мы уже
привыкли друг к другу, как родственники.
- Куда ты торопишься? - сказал он мне. - Ну куда? Посмотри на себя: ты
ведь совсем цыпленок.
- Ничего, - сказал я браво, - легче маскироваться.
- Э-э-э-э, - сказал он, - надоели! - И вручил нам по пачке розовых
повесток: - Чтобы к вечеру разнесли. Все!
- А на фронт? - спросили мы.
- Я сказал - все! - крикнул он, багровея, и мы отправились.
Мы ходили по улочкам Сололаки, и по Грибоедовской улице, и по Судебной, и
по улице Барнова и спускались за Александровский садик и в переулочки за
оперным театром.
В одном из дворов среди низко подвешенных сохнущих простынь и рубашек
стояла перед нами еще молодая женщина с большим животом и с мальчиком на
руках, и за юбку ее



Назад